Борис смирнов как познакомится с девушкой

Борис Смирнов-Русецкий. Творческий путь (автобиография) .. В начале нашего знакомства Руне было лет сорок пять-пятьдесят. .. им молодая девушка-ленинградка, окончившая Институт изобразительных искусств. Join Facebook to connect with Boris Smirnov and others you may know. Занимаюсь консультированием на тему секса, знакомств с девушками и просто Other. Как познакомиться с девушкой - % секреты успешных отношений. опубликовал ТИМУР СМИРНОВ · · 1 комментариев Борис в # Привет)Я бы считал себя успешным с девушками, если бы я спокойно мог познакомится с любой девушкой и умел строить.

Называть всё своими именами. Надеюсь, мой ответ позволит тебе хоть чуть-чуть увидеть эту ситуацию более свежим взглядом. Сколько бы ты мне об этом с разных сторон не писал, какие бы доводы не давал, я тебе ничего другого и нового об этом не скажу, сколько бы ты денег не готов был мне за это дать. Наши обязанности по отношениям к другим определяются не нашей прихотью, а нашей ситуацией, нашей средой.

Твоя среда такова, что она выбрала не тебя и о ней заботится её муж. Это не твои обязанности, заботиться о. Никому не интересно, любимая она тебе девушка или не любимая. Тот, кто открыто хочет принимать твою заботу. Если эта девушка не хочет больше принимать заботу своего мужа и хочет развалить эту семью ради тебя, почему она до сих пор этого не сделала? Потому что она уже выбрала для себя прибежище и выбрала исполнять свои обязанности в отношениях ТАМ, а не с. У тебя есть сейчас, о ком заботиться, скорее.

Если у тебя вокруг писи уже выросли волосы, значит, твои обязанности — заботится о своих родителях. Любить их несмотря на все их несовершенства.

Ты это уже делаешь, у тебя там всё-всё получается? Поэтому на самом деле твой вопрос не имеет никакого отношения к заботе, твой вопрос — он о том, как тебе сильнее утвердиться в своей привязанности к замужней девушке, которая, скорее всего, тебя даже не выбирает. И поскольку очень скоро, возможно, в конце весны я проведу еще одну Месячную Программу v4. Я не могу им помочь и я всегда буду отказываться от любых денег и просьб о личных консультациях от таких парней. И нет, я не теряю таким образом платежеспособных клиентов, потому что таким клиентам я всё равно ничем никогда не смогу помочь.

Я очень хочу, чтобы все мои подписчики хотя бы один раз это прочитали. Сестра отца, моя тетя Евгения Алексеевна Смирнова, художник, была замужем за Александром Павловичем Ивановым, много писавшим о живописи.

Оба они принадлежали к кругу "Мира искусства". Брат Александра Павловича - Евгений - находился в тесной дружбе с А. Блоком и его матерью, известны письма поэта к Е. Дядя Владимир Алексеевич, брат моего отца, был большим любителем и знатоком музыки, и мать нередко ездила в концерты вместе с. Влияние этих родственных связей, безусловно, сказалось на моем духовном развитии. Безмятежность, гармоничность, присущие детству, уступают место волнениям и переживаниям с естественной, внутренней неизбежностью.

В моем развитии этот период совпал с такими огромными внешними переменами, какие несла с собой революция года. Еще до октябрьских событий, в августе, главный склад Красного Креста, где работал отец, перевели в Москву.

Наша семья перебралась сюда же, причем домашние вещи догоняли нас около четырех месяцев, и все это время мы жили в пустой шестикомнатной квартире, где было очень хорошо устраивать шумную беготню.

Разумеется, радуясь новизне, я не понимал тогда, что в эти дни подводится резкая черта подо всем составляющим прежнюю жизнь моей семьи, да и всей России. От той поры осталось впечатление: Дом наш стоял в районе нынешних новых домов.

Вероятно, стрельба велась от Алексеевского военного училища. Неподалеку была Анненгофская роща, а окна нашей квартиры смотрели на обширное, протяженностью в три километра, поле. Ночью оно погружалось во мрак и мерцало - далекие огни Лефортова. И вот из этой пропасти раздались выстрелы винтовок, начало бить орудие, шальные пули полетели в сторону нашего дома. Взрослые о происходящем говорили многое, в чем разобраться мне было не по силам.

Но и я почувствовал новые веяния: Учеба давалась мне легко в силу способностей и стараний, и вскоре я стал первым учеником - здесь существовал "институт первых", тогда как в Тенишевском отсутствовал. До поступления в эту гимназию я знал немецкий, но не блестяще, здесь же я довольно хорошо овладел им благодаря немецкой среде: Как-то раз - мне было уже к четырнадцати годам - школьные товарищи устроили розыгрыш, обернувшийся для меня незабываемым событием. Со мною договорились идти в Оперный театр С.

Зимина на "Бориса Годунова". Я пришел к назначенному времени встречи, но у театра никого не оказалось. Догадавшись что надо мной подшутили, я решил, что домой не поверну, и добыл билет на спектакль.

Трудно сейчас передать словами ошеломляющий эффект, который опера произвела на. В те годы не было переизбытка зрительных и слуховых впечатлений, привнесенных позднее развитием телевидения, радио и кино, поэтому переживания от сценических искусств ощущались значительно острее, чем. Я глубоко воспринял художественный смысл оперы, был поражен воздействием на меня и музыкального драматизма, и декораций.

В течение нескольких часов я переживал историю как живую реальность. К сожалению, такого рода впечатление долгое время оставалось единственным: Произошло это в феврале года, когда отец стал работать начальником снабжения Высшей стрелковой школы, располагавшейся в Кускове.

С прежней должности он ушел после того, как убедился в невозможности уберечь от грабежей и расхищения вверенное ему имущество складов Красного Креста. С переезда в Кусково начался новый период моей юной жизни.

Борис Смирнов - Google+

Мы жили на даче среди старой усадебной природы бывшего поместья Шереметевых рядом с деревней Владычино; на огромном участке было три пруда, поблизости - роща, чуть дальше - лес. Здесь, где прекрасный пейзаж окружал меня всюду, я впервые почувствовал настоящую тягу к рисованию.

Любопытно, что это стремление проявилось в том отроческом возрасте, когда детская любовь к занятиям рисунком у подростков нередко исчезает. В первые годы после революции замечалось необычное стремление к культуре, и для просвещения делалось многое. Стрелковая школа, где начал работать отец, не была исключением. Сюда приезжали артисты, музыканты из Москвы, имелись при школе театральная студия и рисовальный кружок, который я стал посещать.

Возглавлял его Алексей Манков, окончивший школу живописи и ваяния, но довольно средний по уровню художник, прошедший незамеченным.

Симпатии и антипатии высказывались свободно и страстно, никто, разумеется, этим не руководил. В такой атмосфере и началось мое довольно стихийное приобщение к искусству.

В тринадцать-четырнадцать лет я часто бывал в московских художественных галереях, начал много читать о живописи и художниках. Одним из первых любимых мастеров стал И. Левитан, навсегда взволновавший искренностью, непосредственностью восприятия природы - тем, чего обычно недоставало его последователям в живописи.

Другой симпатией был М. Врубель, в котором меня увлекали, смешиваясь с детской тягой к сказочному, фантастичность и загадочность его образов.

О Врубеле я знал и раньше, так как мой дядя А. Иванов стал автором одной из первых книг о художнике. В библиотеке стрелковой школы, где было немало хороших книг по искусству, мне попалась небольшая книжка С. Эрнста о Рерихе, изданная Обществом св. По монографии Лемана узнал я о М. Чюрленисе и его неповторимой живописи.

С той юношеской поры Рерих и Чюрленис оставались неизменными спутниками моей жизни. Как сын родителей из привилегированного класса "бывших" я оказался в сложном положении. С одной стороны, семья чувствовала, как изменились социальные и материальные стороны нашего быта. С другой - открылось много нового, казалось, что впереди ждут благотворные перемены - так, по крайней мере, ощущал веяния времени я, почти еще мальчик.

В связи с убийством германского посла Мирбаха в стрелковой школе произвели крупные аресты. В числе арестованных офицеров был и отец. Их поместили на Большой Лубянке. Окна камеры отца выходили на улицу. Мы приезжали туда, отец подходил к окну, мы махали друг другу, он улыбался Пробыл он на Лубянке три месяца. Как-то в канун Рождества мы - дети и мать - сидели вечером при керосиновой лампе вокруг стола.

Передо мной лежала монография Эрнста о Рерихе, я изучал, как художник изображает небо, и что-то перерисовывал. Произошла сцена, подобная изображенной в картине И. Репина "Не ждали", которая для меня навсегда связалась с реальным эпизодом нашей семьи: Выпустили тогда почти всех из ста двадцати арестованных. За все время заключения отца допрашивали только два раза. Вернувшись, он продолжал работать, как. Там же, в стрелковой школе, работала телефонисткой и мать.

Мне она часто говорила: Я видел, что жизнь трудна, знал, что существует несправедливость, понимал, что как сыну офицера мне не будет легкого, простого пути. Я был застенчив, остро чувствовал свое одиночество, многое носил в. Чтением моим никто не руководил, потому оно было разнообразно, но я не умел обобщать, систематизировать прочитанное. Дома начал говорить, что хочу быть художником - это привело к разладу с родителями: Собственного мировоззрения у меня, конечно, еще не выработалось, но я думаю, что именно тогда оно начинало складываться, и некоторым из окружающих я в какой-то мере обязан пробуждением.

В подмосковном Ново-Гирееве жили обрусевшие немцы и иностранцы - представители заграничных фирм: Иностранцы постепенно все уехали, остались русские и русифицированные, в основном купечество - от лавочного стиля до самого высокого промышленного уровня. Отдаленное от культурных центров Москвы, Ново-Гиреево вело в каком-то смысле провинциальное существование. И наиболее интересным местом, кроме сада Гай, где был летний театр и устраивались концерты и спектакли, для меня оставалась стрелковая школа со своими кружками и студиями, библиотекой.

Школа могла распоряжаться пайками, что влекло сюда московских артистов и музыкантов. Серия концертов русской и западной музыки открыла мне целый мир. Глубоко задели романтики - Шуберт, Лист, Шопен, Берлиоз. Потрясающее впечатление произвел Вагнер - увертюры к "Лоэнгрину" и "Тангейзеру". Бетховена воспринял я более спокойно. Из русских композиторов мне стали близки Мусоргский "Рассвет на Москва-реке" и Римский-Корсаков "Садко" в силу, вероятно, изобразительных сторон их музыки.

Нравился Чайковский, Скрябина еще не вполне способен был почувствовать. Одно из сильнейших впечатлений - игра П. Орленева в "Привидениях" Г. Во время спектакля я не понимал, как люди могут аплодировать и вообще чувствовать себя вне происходящего перед их глазами, продолжать жить обыденной жизнью.

Это время, год и особенно следующий, й, были решающими рубежами, когда многое во мне расцвело, приобрело осязаемость. Всю жизнь у меня чередовались периоды приятия жизни - и отрицания ее, внешнее и внутреннее. Периоды борьбы, сомнений, противоречий сменялись ясностью и просветлением. Отчасти это было связано с обстоятельствами. Я пережил рано чувство несправедливости, узнав, что буду подвергнут дискриминации как сын офицера.

Когда отец был под арестом, я ловил косые взгляды, но понимал, что отец невиновен. Я не ожесточался на недоброжелателей, а просто нес свой крест.

Позже оказалось, что я лишен права поступать в высшее учебное заведение. И в то же время жизнь являла мне много радостных переживаний, среди которых природа и искусство были важнейшими. II В году я окончил среднюю школу и поступил на службу. Ездить надо было в Москву на поезде, в теплушке. Устроился я в Российское телеграфное агентство, размещавшееся в известном доме страхового общества "Россия". Обязанности заключались в осмотре телефонных аппаратов. Я ходил по длинным коридорам, в которые из комнат доносились то звуки рояля или скрипки, то детский плач, то запахи еды и стирки, входил в помещения, посреди которых стояли буржуйки, снимал телефонную трубку и набирал номер.

Таким образом выяснялось, исправлен ли телефон. Тогда я, может быть, впервые ощутил пленительность Москвы, пейзаж которой - узкие улочки и бульвары, великолепные храмы и маленькие особнячки - как бы соткан из противоречий, складывающихся в необыкновенную гармоничность. Мне показалось очень созвучно описание Москвы у В. Я возмечтал увидеться с Кандинским, но позже узнал, что в году он уехал за границу.

В самом конце года я заболел, о чем сообщил письмом на работу, но моего письма не получили, и я оказался уволенным. Устроился переписчиком при той же стрелковой школе. В мае через школу мне удалось получить как военнослужащему литеру на бесплатный проезд по железной дороге, и я решил побывать в Петрограде. Вагон пришлось брать с бою, давка была такая, что один курсант-попутчик при встрече уже через тридцать лет вспоминал об этой поездке. Я был счастлив, когда удалось в забитом проходе устроиться на свой чемодан.

Ехали мы ночь, день и вторую ночь. Рано утром я вышел на Невский. Город появился передо мной из тумана: Через пять лет я будто впервые встречался с городом своего детства. Тетя Евгения Алексеевна и ее муж А.

Иванов жили в Зоологическом переулке за Биржевым мостом. Дядя работал в Русском музее. В свое время он окончил математический факультет и служил в банке, но внутренне жил совсем другим - увлечение искусством, работа над статьями и книгами о художественном творчестве всегда были для него главным, и вот после революции Александр Павлович смог полностью отдаться своим склонностям, став заведующим отделом современной живописи Русского музея.

Там я провел вместе с дядей много времени. Встречи с дядей в музее оставили большой след, в частности, длительные беседы о Рерихе, ученицей которого была Евгения Алексеевна. Тогда сложилась оставшаяся неизменной привязанность к Рериху, Кандинскому и Чюрленису, с многочисленными работами которых познакомил меня Александр Павлович. Имя Кандинского рядом с этими двумя безусловно близкими друг другу художниками не должно казаться странным.

Он исповедовал музыкальность в живописи, говорил о пении цвета; для него, как для Чюрлениса и Рериха, духовное начало лежало в основе изображения. Он, кстати, одним из первых оценил Чюрлениса; благодаря Кандинскому работы Чюрлениса экспонировались за границей.

Ошибка | ВКонтакте

Мои первые серьезные работы посвящены были Петрограду - городу, тогда же связавшемуся в сознании с Блоком, Гоголем, Пушкиным, Достоевским. После первых пасмурных дней наступило ликование весны, и в свои семнадцать лет я попытался выразить в рисунках созвучное мне настроение мира.

Вернулся я из Петрограда полон впечатлений. Кого-то осенило, что я могу поступить в Московский инженерно-экономический институт, поскольку стрелковая школа была шефом этого вуза. Учиться я хотел, и осенью года, сдав экзамены, поступил на вечернее отделение, где был весьма обширный круг молодежи, интересовавшейся искусством. Как ни странно, учеба в инженерно-экономическом институте духовно дала мне больше, чем в дальнейшем художественный вуз.

Там я познакомился с Зоей Моролевой, потом и с ее сестрой Натальей. О семье Моролевых сейчас известно всем, кто знаком с биографией С. Моролев, любитель-музыкант, был старшим другом композитора с его отроческой поры. Для меня дом Моролевых являл оазис музыкальной жизни. Именно тогда, осенью года, первые опыты музыкального появились в моей живописи: Я не рисовал с натуры, а по впечатлениям делал маленькие карандашные наброски, картина же писалась.

В моей жизни было, пожалуй, два важных момента, когда открылось то, что должно было открыться: Мое тогдашнее состояние можно передать строками рериховского стихотворения "Завтра": Я знал столько полезных вещей И теперь все их забыл. Как обокраденный путник, Я вспоминаю тщетно о богатстве, Которым владел я. Период года я бы назвал неким воспоминанием, восстановлением прошлого. И те времена так далеки, что жизнь мне кажется бесконечной. Может показаться удивительным, но это так: Говоря вновь о сменах позитивного и негативного в моем отношении к бытию, должен сказать, что переживал тогда позитивное приятие жизни, во всех формах - духовных, общественных, даже политических.

Если в дальнейшем завоевания революции переоценивались с различных позиций, менявшихся на прямо противоположные, оценка года была полностью положительной в соответствии с созидательной тенденцией моей жизни в те дни. Вспоминаю, однако, что однажды я сидел где-то в сквере и беседовал с совершенно незнакомым доселе человеком, горюя с ним вместе, что романтика революции заслоняется тривиальными вещами; говорили о нэпе как о разочаровывающем явлении, вызвавшем на сцену фигуры, в большинстве своем производившие неприятное впечатление В период, о котором идет речь, я встретил много людей, по всей вероятности, бывших связанными со мной еще в прошлом.

Иначе как этой причиной трудно объяснить ту легкость общения, внутреннюю симпатию и влечение, возникавшие при первом же знакомстве с моими будущими друзьями. И вот одна из самых замечательных встреч - 22 октября года - встреча с Петром Петровичем Фатеевым. В Москве в те годы постоянно действовало большое количество художественных выставок. Многие из них не рекламировались. Одна из скромных экспозиций, под названием "Жемчужное солнце" участники - Дмитрий Гаврилович Соболев и Петр Петрович Фатеевоткрылась на Кузнецком мосту, 12, на втором этаже здания против нынешнего Дома художника.

Привел меня туда руководитель рисовального кружка Манков. Он познакомил меня с Соболевым, тот дал мне каталог. Но картины Фатеева заинтересовали больше: Одна из работ шла в каталоге под названием "Так говорил Пока я рассматривал картины, на выставку стремительной походкой вошел человек острый, невысокий, с резкими движениями и волевым взглядом. Там не раздевались - он был в пальто, шапке и в галошах кстати, с галошами он не расставался почти. Это оказался Фатеев, с которым Соболев меня тут же познакомил.

Сперва я заробел, потом спросил о картине со странным названием: Фатеев с удовольствием подтвердил, и наша беседа сразу же пошла "вглубь", коснувшись множества важных и разных вопросов.

Взаимопонимание возникло моментально - может быть, это именно тот случай, когда оно заранее уже существовало Петр Петрович был на четырнадцать лет старше меня и уже сложился как человек и как художник. Но держался он со мной просто: Надо заметить, что в ту пору люди общались очень свободно, тогда издавались и продавались книги, которые позднее и вообразить в продаже было невозможно.

Я к тому времени уже был знаком со шпенглеровской концепцией культур 2читал "Четвертое измерение" П. Успенского 3 и, следовательно, мог говорить о теософии. Незаметно для себя я дошел с Фатеевым до его дома на Лесной улице, то есть первая наша беседа оказалась весьма продолжительной.

Вскоре, через неделю, я побывал у. Суббота стала днем наших встреч. Жил Петр Петрович в маленьком, бедном двухэтажном доме. Вместе с матерью он занимал двадцатиметровую комнату с парой окон; все стены ее были заняты совершенно беспорядочно развешанными картинами, которые производили сильное впечатление. Веяло от них ощущением потусторонности, тонкого мира, пульсацией. Это воздействие было очень значительным. И сама личность Фатеева действовала на окружающих, его воля могла подчинять.

Его автопортрет дает об этом представление. Учился Фатеев сначала в Комиссаровском техническом училище, причем блестяще, затем в московском Техническом училище с г. Но во время революции учебу бросил. Связано это было с внутренней эволюцией и обращением к искусству. Чтобы иметь средства к существованию, он работал в должности инженера-конструктора если не ошибаюсь, в Наркомате угольной промышленностино путь его определялся живописью, которой занимался он постоянно.

Внутренним переломом он обязан учению йоги, с которым Петр Петрович познакомился в двадцатилетнем возрасте, началом послужила книга Рамачарака "Хатха-йога".

Встречи наши происходили регулярно. Я стал его первым учеником и в художественном, и в духовном плане. Я приносил ему свои работы, и Фатеев говорил о них, мало придираясь к формальным сторонам, но ища внутреннее содержание, так как именно это служило критерием для него - заложенный смысл, суть мировоззрения художника. Его лозунгом было интуитивное творчество, что исповедовал сам и проповедовал другим всю жизнь.

Этот взгляд на творчество был близок и. Потом я понял, что некоторое пренебрежение формальными сторонами работы - вещь нехорошая, неполезная.

Как 100% Взять Номер Телефона у ЛЮБОЙ Девушки...

Но всегда был очень важен поиск духовности, к которому Петр Петрович неизменно стремился. Мы оба увлечены были Кандинским, искавшим внутренней выразительности. Творчество "сезаннистов" - тогда они представляли большинство среди художников самого высокого уровня и среди менее значительных - было Фатееву чуждо, хотя он хорошо знал французскую живопись.

Исходил он из того, что "сезаннизм" следовало переступить, что нужно идти. Петр Петрович не жил как художник изолированно - участвовал в выставках, среди живописцев у него было много знакомств, - но друзей в этом мире почти не имел в силу разных причин, одной из которых и было чуждое ему всеобщее увлечение формальным. Фатеев познакомил меня с Анатолием Францевичем Микули, человеком весьма разносторонних склонностей: Микули, которому тогда было около пятидесяти лет, нашего мировоззрения не разделял, но с ним поддерживались тесные отношения вплоть до годов.

Жил Анатолий Францевич частными уроками, читал лекции по музыке. Лекции о Паганини Анатолий Францевич сопровождал исполнением сочинений своего гениального кумира. Аккомпанировала Анатолию Францевичу его жена Нина. В доме у Покровских ворот - здание между расходящимися трамвайными путями - они имели квартиру, где вели артистический образ жизни. У них в комнате стояла голова Баха работы С. Коненкова, с которым они дружили; вероятно, под влиянием его Анатолий Францевич делал скульптуры из корней.

В свое время он немало ездил по свету и часто увлекал нас рассказами о путешествиях и о музыке. Так как я учился лишь вечерами, то дневные часы полностью отдавал живописи. Конечно, многое было незрелым, но циклы "Прозрачность" и "Осенние раздумья" берут свое начало в этом периоде; к сожалению, сохранилось далеко не.

Ряд произведений был навеян музыкальными образами, но без прямой их трактовки. Я написал гуашь "Лунная соната" под впечатлением Бетховена, потом, под воздействием Вагнера, работу маслом "Летучий Голландец" и композицию гуашью "Лоэнгрин". В своем отношении к искусству мы с Фатеевым сходились не во.

Он всю жизнь был более "левым", чем. Элемент бунтарства был ему присущ несомненно. Футуризм, идеи абстракционизма, отношение к классике как к отжившему - все это находило в нем прямой отклик.

Ему нравился Маяковский периода "желтой кофты", я же его терпеть не. Мои взгляды были более скромны, хотя, за исключением Рембрандта, я не любил голландцев, как и художников итальянского Возрождения. Петр Петрович испытывал повышенный интерес к научной фантастике, что всегда отражалось в его творчестве.

Помню, что у него я читал "На серебряном шаре" польского фантаста Е. По своей склонности к ночному образу жизни, а также вследствие внешних условий, при которых Фатееву удавалось быть свободным только вечерами, его творческая жизнь протекала, как правило, ночью. Ночной мир, в котором легче проявляется духовное, прямо отражался в его работах, что, надо сказать, свойственно романтизму. Вероятно, эта особенность живописи Фатеева сближает его с поздними романтиками, как, возможно, и Чюрлениса, у которого тоже много "ночного".

Краткий период, сплотивший нас, если можно так выразиться, в "группу двоих", длился год - с осени по осень года. Фатеев не навязывал своих вкусов, хоть в моих работах и сказывалось его влияние. Но в целом роль его была благотворной - он обладал способностью воодушевлять. Общение с ним стало как бы прообразом будущих отношений с Николаем Константиновичем Рерихом.

Восточная литература содержит описания того, какой характер имеет истинное содружество Учителя и ученика: Искусство и чтение заполняло все дни. Читал я с жадностью и очень. По совету Фатеева прочел А. Ницше, не считая общефилософских работ, познакомился с литературой по теософии. Трудно представить, что одновременно я как студент экономического вуза! К той же поре относится начало моей переписки с Василием Кандинским. Я разыскал его адрес в Дессау, отправил письмо и довольно скоро получил ответ.

Кандинский вел большую переписку и просил заранее извинить его, если не сможет отвечать. Писал он с большим вниманием к моим мыслям; вероятно, способность рассуждать самостоятельно он связывал с раскрытием нового сознания, с его творческим раскрепощением. Письма Кандинского, к великому сожалению, не сохранились, приходится их содержание восстанавливать по памяти.

Однажды я написал ему, что длительное время духовным стержнем искусства было христианство, что без духовного стержня не мыслю себе искусства. То есть, освобожденное от догмы церкви, искусство будет иметь большую свободу исканий. В другом месте он высказался следующим парадоксальным образом: Кандинский хотел увидеть что-либо из моих работ, но я не мог ничего послать.

Переписка с ним продолжалась более пяти лет и прервалась в годах из-за ситуации, сложившейся в нашей стране. III У Андрея Белого, к творчеству которого Фатеев и я относились с большой симпатией, есть упоминание о "зорях" х годов, когда произошло крупное извержение вулкана Кракатау, и зори из-за висевших в высоте пылевых частиц были необычайно интенсивными. В "Симфонии" Белого передано характерное для того времени ожидание чего-то необычного, и - тревога, предчувствие катастроф. Я остро ощущал такое состояние в м, когда раскрывались мои внутренние возможности, а неясные прежде идеи обретали свое воплощение.

Обыденность моей жизни была скучна, ненужна.

Борис Смирнов-Русецкий. Творческий путь (автобиография)

Однако эта жизнь несла свои радости, потому что у меня была комната, где я мог свободно отдаваться живописи; находясь же рядом с природой, в любое время суток имел возможность наблюдать. А искусство, все с ним связанное, как и общение с внутренне близкими людьми, сосуществовало с обыденной реальностью как сказка, как мечта. Я приезжал в город очень рано и, чтобы не в слишком ранний час явиться к Фатееву, шел пешком от Курского вокзала на Лесную.

Уже подходя к его дому, я испытывал особое волнение. Самый вид его местожительства выглядел своеобразно, несколько таинственно: Есть одна работа Фатеева, особенно созвучная духу этого уголка Москвы: Эти волны как бы ощущались мною, когда я входил к Петру Петровичу.

Кстати, много позже, уже после войны, чтобы избавиться от копоти, Фатеев расписал потолок комнаты космическими мотивами, что как нельзя более соответствовало духу его жилища. Встречала меня мать Петра Петровича - ласковая, простенькая старушка, безропотно любившая своего сына.

Она и меня принимала как родного, и в их доме я чувствовал себя совершенно свободно. Изредка я задумывался над контрастом между этой семьей и моей: Мне же страстно хотелось встретить сочувствие, отсутствие его переживалось почти как драма. Двойственность бытия, так выразительно переданная Гофманом, ощущалась мною остро и постоянно. Зима была сухая, морозная. Я очень любил ледяные узоры на окнах трамвая и призрачный город сквозь.

Графикой в чистом виде они не были, так как с самого начала я их видел в цвете, и многие затем были осуществлены в живописи. Написанных за год картин оказалось достаточно, чтобы принять участие в выставке, открывшейся осенью года. Это событие было кульминацией и итогом важного периода моей жизни.

Замысел и организация выставки принадлежали Д. Соболеву, который договорился о помещении в Музее изящных искусств. Он предложил экспонироваться Фатееву и Микули. Участвовал еще и художник польско-русского происхождения Лев Лозовский. Петр Петрович рекомендовал показать и мои картины. Соболев отнесся ко мне дружелюбно и из представленных работ почти ничего не отбраковал, хотя по моим нынешним представлениям следовало бы забраковать половину.

Сделали афишу, которую вывесили вечером накануне открытия, напечатали и каталог он сохранился - все это быстро, оперативно, без тягостных "согласований". Наибольшее впечатление на выставке произвела серия Фатеева "Заратустра", а также его крупные панно.

Не все работы были в рамах: Зал не освещался, не отапливался, и осматривать было возможно часов до пяти. Я проводил на выставке все дневное время, ходил инкогнито среди посетителей, слушал разноречивые мнения, каждое задевало, волновало, радовало или уязвляло. Когда завязывались споры, Петр Петрович иногда принимал в них участие. Народ был, в основном, случайный.

Но посетили выставку Моролевы и их друзья-музыканты; запомнилось, что пришел художник К. Редько, с которым Фатеев поругался, а вообще профессионалов-художников было мало. Подобные выставки тогда открывались во множестве, и наша не особо выделялась.

Появилась одна рецензия искусствоведа А. В ней отмечались декоративность моих работ, декадентское у Фатеева и Микули, "ленинская" тема у Соболева. Запомнились часы, проведенные на выставке в то предвечернее время, когда наступал полумрак, и картины производили полуфантастическое впечатление. Я увидел, как сумрак действует неожиданно, по-особому на воображение зрителя. Выставка продолжалась около месяца, с 24 октября по конец ноября.

Я понял, что искусство требует постоянной серьезной работы, и желание отдаться ей возросло еще. Из нас двоих Фатеев имел довольно много профессиональных связей, но всегда с группировками, далекими в силу как интеллектуальных его поисков, так и эгоцентризма, резкой индивидуальности. Иное дело - общность, рожденная не на формально-профессиональной, а на духовной основе.

Поскольку Фатеев вел нелюдимый образ жизни и не всегда бывал легок в общении, случалось так, что открытия новых людей происходили и через. Первым наиболее ярким таким открытием было знакомство с Александром Павловичем Сарданом Барановым. Встреча наша выглядела случайной. В Музее живописной культуры я стоял перед "Черным квадратом" Казимира Малевича. Петр Петрович, учившийся с Малевичем у Ф.

Рерберга, говорил, что Малевич, написав "Черный квадрат", испытал, по его собственным словам, ощущение ужаса. Рассматривая квадрат, я пытался постигнуть, чем могло быть вызвано это ощущение, но ужаса так и не почувствовал. В это время ко мне подошел человек с фигурой геркулесового сложения, с красивой головой, лбом мыслителя, под которым, за пенсне, были глубокие темно-серые. Я рассказал в ответ об "ужасе", и с этого у нас начался оживленный разговор.

На первых порах Сардан поразил меня манерой высказываться, вежливостью, самоуверенностью и безапелляционностью суждений. Но я с большим жаром воспринял то, что он говорил, и мы вместе покинули выставку. Сардан жил на Собачьей площадке, близко от музея А. Скрябина, на втором этаже старенького дома, который стоял чуть отступя от улицы, окруженный небольшим садом. В сад смотрели и окна квартиры, выгороженной из бывших анфилад. Вместе с Александром Павловичем жили его мать, сестра и тетка.

Он был единственным кормильцем. Учась у Гнесиных, он зарабатывал уроками по общеобразовательным дисциплинам. Возможно, эти занятия выработали в нем менторские наклонности. Кроме того, он был на пять лет старше меня, и вдвоем мы являли контраст: Не помню у него других знакомых и приятелей - вероятно, они отсутствовали из-за присущего ему по отношению к другим чувства превосходства.

Контрастом моей натуре было и его умение жить. Жизнелюбие сквозило во всем облике Александра Павловича, тем не менее он увлекался пессимизмом Шопенгауэра, а в музыке отдавал предпочтение "Траурному маршу" Шопена. Портрет Артура Шопенгауэра относился к числу лучших работ Сардана-художника. Основной чертой творческой личности Сардана было импровизационное начало. Проявлялось оно и в живописи, и в музыке.

Тогда он чаще всего делал небольшие рисунки карандашом, причем из карандашной техники мог извлечь очень многое. Он выполнил весьма интересный цикл работ по пьесе Луначарского "Медвежья свадьба" - с гротескными фигурами, с мрачным, выразительным настроением "музыкального экспрессионизма" - так можно было бы определить этот стиль.

Александр Павлович имел абсолютный слух. Он превосходно играл на рояле, и звучание его великолепного "Блютнера" я слышу до сих пор. Он любил исполнять Шопена, Скрябина, но потрясающее впечатление производили его свободные импровизации. Нередко импровизировал и на заданные темы. Когда мне уж слишком поздно было возвращаться из города в свое Ново-Гиреево, я приходил к нему и, сидя на кровати, часами слушал его игру.

Приступая к инструменту, Сардан откидывал широченные рукава, и начиналось колдовство музыкального воображения. Особенно блестяще он импровизировал в годах. Некоторые его мотивы были в восточном стиле, другие назывались "звездными", но не повторялись. При строгом музыкально-логическом характере развития звучаний им была свойственна вдохновенность, медиумичность, как бы приходящая из "тонкого мира", возникающая и возрастающая по мере игры, а к концу угасающая.

Для современных историков музыки небезынтересно, вероятно, будет указание на такой любопытный факт: Психологические, эмоциональные и интеллектуальные богатства его личности были велики, жизнь в нем била ключом; как и Петр Петрович Фатеев, Сардан тяготел к широким областям знаний, интересовался космосом и парапсихологией, рассказывал о своем участии в спиритическом сеансе помню его фразу: Для нашей складывавшейся группы, которую очень привлекала идея синтеза искусств, проблема "музыкальности живописи" была чрезвычайно ценна.

Сочетая в себе, подобно Чюрленису, музыканта и художника, он мог в своих работах реализовать то, что не могло проявиться из-за незнания музыки у Фатеева. Стиль моей жизни был таков: Он лишь на первых порах привлек меня, когда в какой-то мере были интересны даже политэкономия и истмат, но на старших курсах начались "биржевая торговля", "финансирование", оказавшиеся необычайно тягостными.

И вот это деление жизни на духовную, яркую, манящую, проявляющуюся в искусстве, в размышлениях о мироздании, - и мизерабельную, будничную, тусклую, я не умел примирить. К году относится знакомство с Руной Верой Николаевной Пшесецкой.

Из всех моих друзей у Руны наиболее туманная биография, она очень неохотно говорила о. Происходила она из курляндского рода фон Мантейфель. Руна - ее сценический псевдоним: Какое-то время была связана с Художественным театром, однажды мы видели, как в антракте одного из спектаклей МХАТа с нею беседовал В.

О своей артистической жизни Руна не рассказывала. В начале нашего знакомства Руне было лет сорок пять-пятьдесят. Она обладала изумительной красоты длинными золотистыми волосами, лицом немецкого типа с большими голубыми глазами и красиво очерченным ртом. Молодость ее прошла в Петербурге; вероятно, к поре ее петербургской молодости относится и ее недолгий брак с П. Успенским - автором книг "Четвертое измерение" и "Символы Таро".

Принадлежал он к более старшему поколению, жил в двадцатые годы уже за границей. По-видимому, благодаря ему Руна познакомилась с оккультизмом, в Петербурге она участвовала в теософических кружках.

Руна стала для меня духовной матерью, духовным центром всей нашей группы. Она объединяла нас, заражала своей энергией, умела сгладить возникавшие противоречия. Мне всегда казалось, что Руна еще до революции встречалась с Н.

Она много больше нас знала о его мировоззрении и внутренней жизни. Одно время она была где-то на Востоке, возможно, в Китае.

Так или иначе, тогда как мы знали только Рериха-художника, она уже знала его как Учителя. В Трубниковском переулке у Руны мы стали традиционно собираться по пятницам в небольшой комнате коммунальной квартиры. Там всегда царил артистический беспорядок. Всюду театральные ткани, у стены - египетский жезл с коровьей головой Изиды Она очень любила культуру Египта, у нее были скарабеи, египетские покрывала, дружила Руна с художницей, изучавшей "символы Таро" - зашифрованную мудрость древних.

Через Руну расширилось наше общение с кругом московской литературно-художественной интеллигенции. У близкой подруги Руны - Ксении Александровны Апухтиной, преподавательницы вокала - бывали в доме музыканты, художники, поэты, помню в их числе В.

Наши собственные встречи в тесном кружке у Руны не носили "богемного" налета. Прежде всего это были встречи художников. Руна тогда тоже начала писать картины - загадочные, как ребусы. В обсуждении наших работ тон задавал, конечно, Фатеев. В беседах о музыке, о концертах главенствовал Сардан. Рояля у Руны не было, но иногда он играл в комнате ее соседей, куда мы все перебирались, чтобы послушать его у самого Александра Павловича комнатка была слишком тесна для подобных сборищ. Всей компанией бывали в театрах или концертах, но это случалось редко, поскольку все были без денег, и ходили мы только на галерку.

Экстравагантность Руны в сочетании с тем, что диктовалось бедностью, приводила ее к таким оригинальным выдумкам, как живописная раскраска парусиновых туфель, которые она носила с видимым удовольствием!.

Вместе мы чувствовали себя чем-то единым как в художественном, так и в духовном отношении, хотя у каждою были индивидуальные пути и в жизни, и в искусстве. Кратко наши воззрения сводились к нескольким важнейшим определениям.

Искусство мы признавали ведущим фактором духовной жизни. В нашей художественной деятельности мы возвышенное, космическое начало ставили во главу угла, и отражение этой вселенской духовности было непременным условием творчества, а также и критерием всех оценок. Мы рассматривали музыку доминирующей в ряду всех видов искусств и считали проникновение ее элементов, слияние с ними в искусствах изобразительных благотворным, животворящим качеством. В этом смысле мы были последователями Чюрлениса.

Мы прокламировали то, что зовется творчеством жизни, то есть претворение познания в жизнь - идеи, высказанные и у Андрея Белого, и у Рабиндраната Тагора, и в работах теософов. Естественно, наше отношение к живописному творчеству и к искусству вообще не соответствовало официально принятым в ту пору взглядам.

Фатеев прямо утверждал, что мы должны быть автономны, и в этом он был в достаточной степени прав, но, с другой стороны, обособленность вела к ослаблению связей с внешним художественным миром, что имело свои отрицательные последствия. Пожалуй, в те годы единственной группой, открыто заявлявшей о себе и имевшей четкую объединяющую идеологию, была группа "Маковец" по горе Маковец, на которой преподобный Сергий Радонежский основал Троицкую обитель. Эта группа находилась под воздействием идей П.

Флоренского и философии Н. Новым жизненным и творческим стимулом для нас стала состоявшаяся весной го встреча с Николаем Константиновичем Рерихом.

IV В течение всех этих лет я знал о Н. Рерихе лишь то, что прочел в дореволюционных изданиях и что рассказывал мой дядя искусствовед А.